→ Архив номеров

ЕГО ПЕСНИ, прозвучавшие в полусотне фильмов, сразу стали любимыми. Их исполняли Андрей Миронов и Валерий Золотухин, Михаил Боярский и Алиса Фрейндлих, Олег Табаков и Ролан Быков, Анатолий Папанов и Евгений Леонов. Из-за диссидентской деятельности автора в титрах фамилия Ким не значилась. Но именно его произведения, большинство из которых написаны на собственную музыку (многие в соавторстве с композиторами Геннадием Гладковым, Владимиром Дашкевичем, Алексеем Рыбниковым), прозвучали в таких кинолентах, как «Двенадцать стульев», «Бумбараш», «Обыкновенное чудо», «Формула любви», «Собачье сердце», «Человек с бульвара Капуцинов», «Красавец мужчина», «Ярославна — королева Франции», «Усатый нянь», «Дом, который построил Свифт», «Про Красную Шапочку»… Под его колыбельную засыпали малыши, а под «Губы окаянные, думы потаенные…» ностальгировали взрослые.
Недавно в Одесском русском драматическом театре прошел творческий вечер знаменитого барда. В зале, разумеется, был аншлаг.
— Юлий Черсанович, часть выступления вы посвятили своему творчеству, связанному с Одессой, а личная жизнь связана каким-то образом с нашим городом?
— Здесь жила моя дальняя родственница, тетка моей первой жены, родственница из известной семьи командарма Якира. Я ведь был женат на его внучке. Тетю Полю прекрасно помню, хотя в 1963 году это была наша единственная с ней встреча. Прошло сорок с лишним лет, но ее гостеприимство запомнилось на всю жизнь. Потом дважды приезжал в Одессу – на киностудию. И ничего толком о тех посещениях сказать не могу, потому что они все были связаны с делами, Одессу в те приезды практически не видел. И только сейчас посмотрел на город пристальнее…
— И каковы впечатления?
— Очень хорошие. Правда, противоречивые, потому что водитель, который нас с женой возил по городу, явный патриот Одессы. Он все время говорил: «Смотрите, какой зеленый город... Вот по Пушкин-ской мы едем – сплошной зеленый туннель». У меня сложилось впечатление, что более зеленого города я просто в жизни не видел, хотя повидал немало. И тут же водитель начал говорить о том, что ветки не подрезают и сомкнутые кроны грозят катастрофами. Обвалятся верхушки, раздавят машины. Насчет опасности не знаю, но эти зеленые туннели действительно производят очень сильное впечатление. Роскошный Приморский бульвар, порт…
— В Украине бываете часто?
— Каждый год. У меня есть то, что называется «фазенда» (смеется). Точнее, не у меня, а у моей дочери. Это в городе Шишаки Полтавской области. Гоголевские места! Слева — Диканька, справа – Сорочинцы, впереди — Миргород. Посреди всего этого течет река Псел. «Чуден Псел при тихой погоде» (смеется). Замечательно склоняется: «На Псле, у Псла…». Все время, как сплевываешь, но очень приятно, и, как ни странно, мне очень нравится это склонение. И я шутливо в стихах непременно его склоняю. Вот там, недалеко от Псла, есть небольшой домик с садом, в котором яблони, сливы…
— Недавно побывавший в Одессе художник Никас Сафронов тоже рассказывал, что обосновался в Шишаках…
— Он купил домик по соседству с нами. Видел его, когда шел на Сорочинскую ярмарку. Я там, у входа на ярмарку, фотографировался с очередным «Гоголем». Очень унылым, поглядывающим на свою весьма энергичную жену, которая с каждого, кто фотографировался с «Николаем Васильевичем», брала пять гривень. Но за такое удовольствие я, конечно, немедленно заплатил.
— Выходит, премьер-министр России Владимир Путин и президент Дмитрий Медведев говорят неправду, утверждая, что украинцы и россияне не дружат?
— Думаю, что в глубине души они тоже хотят дружить, но им принципы не позволяют.
— У вас была серия крамольных песен, в частности «Монолог пьяного Брежнева» («Я сам себе Ильич…»). Вы не продолжаете в том же духе, скажем, «монолог пьяного Медведева»?
— Нет, до этого пока не дошло (смеется).
— Почему? Меньше пьют?
— Просто на них, наверное, пока не так разозлился, как на Леонида Ильича, царство ему небесное. Когда в 1968 году прошел показательный диссидентский процесс, я ужасно на Брежнева разозлился. И со злости написал эту песню, которая шедевра, конечно, не представляет, но я от души писал тогда эти строчки: «Мои брови жаждут крови…».
Я САМ СЕБЕ ИЛЬИЧ...
(«Монолог пьяного Брежнева»)
Я сам себе Ильич,
Не путайте с тем самым,
С тем вышел паралич,
Он у меня счас замом.
И вечером, и днем,
Всегда он наготове,
Любой вынаю том
И подпираю брови.

Мои брови жаждут крови,
Моя сила в них одних,
Как любови от свекрови
Ждите милостей от них.

Могу «Шумел камыш»,
Могу предаться блуду,
Могу, что захотишь,
Вещать с трибуны люду.
Ох, жаль апрель не тот!
Вот мне б с броневика-то...
Без слов за пулемет
И — тр-р-р, ложись, ребята!

Мои брови жаждут крови,
Подпевай, не прекословь,
Распевайте на здоровье,
Пока я не хмурю бровь.

Доставай бандуру, Юра,
Конфискуй у Галича.
А где ты там, цензура-дура?
Ну-ка, спой, как давеча.
Эх, раз, еще раз,
Еще много-много раз,
Еще Пашку
И Наташку,
И Ларису Богораз!

Негде яблоку упасть
Среди родного блядства.
Эх, советская власть,
Равенство и братство!

— С этой песней связана такая история. Я сочинил ее, помнится, в феврале. И в феврале же 1968-го (или в начале марта) был приглашен в Свердловск. За мной уже бегала «мышка-наружка», уже висел на ниточке, которая оборвалась в июне, — мне запретили преподавать. Еще 5 марта меня вызывали в гороно Москвы, так как уже был отъявленным диссидентом. Уже стали запрещать мои концерты. Запрещать негласно, подло, как они тогда это делали. Со мной, с Владимиром Высоцким и с другими. Когда человек приезжает на свой концерт и упирается в надпись: «Концерт отменен в связи с болезнью выступающего». Я как-то на фоне такого объявления вполне здоровый сфотографировался. Понятно, что предварительно был звонок в партком, и таким образом концерты отменяли...
В общем, меня позвали в Свердловск на фестиваль бардовской песни. Я сказал, что ситуация такая-то, но мне ответили: «Приезжай, все будет в порядке. До нас ваши свирепства еще не дошли». Утром, когда звонил в Свердловск, еще «не дошли», а вечером, когда приземлился самолет, «уже дошли» — из трех концертов два были запрещены. Через час запретили и третий. Тогда дал этот концерт в домашних условиях. Собрались человек двадцать-тридцать. Стояло восемь магнитофонов, на которые записал лояльную программу — из кино, из камчатской и школьной тем, гренадерские песни. Потом попросил семь магнитофонов выключить и оставить только один. На него записал всякие свои крамольные песни. Их тогда накопилось штук десять-пятнадцать. Затем попросил выключить и этот магнитофон и только тогда спел «Пьяного Брежнева». На следующий день я уехал. Спустя некоторое время всех, кто был на том вечернем рауте, вызвали в местный КГБ, где с пристрастием расспрашивали: мол, что здесь делал заезжий бард? Зрители честно сказали: пел такие-то песни, и перечислили мой легальный репертуар. Тогда сотрудники КГБ спросили: «А что он записал на тот магнитофон, который остался один?». Замечу, владелец того магнитофона был в числе приглашенных! Пришлось людям согласиться: ну да, были еще песенки. Перечислили… «А еще какую?» — спрашивают гэбисты. Было ясно, что они добираются до «Пьяного Брежнева». Но ее-то я пел не под запись! «Больше ничего», — сопротивлялись мои слушатели. Тогда им сказали: «А вот эту?». И… показали текст. В общем, песня была записана. То ли через окошко, то ли через «мышку-наружку».
Уже много лет спустя, при Борисе Ельцине, члены общества «Мемориал» докопались до этой истории и показали мне запись. Оказалось — то была прослушка, что подтверждает характерные пропуски в тексте...
— Как вы можете прокомментировать ситуацию со свободой слова в России, которая там выхолащивается?
— Это есть, но Россия достигла в своем движении и каких-то необратимых вещей. Мне кажется, что нынешний уровень гласности, очень пониженный во времена Путина, все-таки гораздо выше, чем при Брежневе. Хотя уровень гласности при Ельцине был выше, а до чего дожмет нынешний режим, не представляю.
— В 2000 году вас наградили премией имени Булата Окуджавы…
— Меня, кстати, Путин награждал. Он тогда еще не был президентом, а только «и.о.». В марте 2000-го у него была встреча со всеми награждаемыми. Среди них когорта талантливых людей: Александр Володин, Алексей Баталов, Андрей Петров. Но их удостоили Государственной премии, а меня отдельно — премии имени Булата Окуджавы. Проходило это действо в Екатеринин-ском зале Кремлевского дворца. Ничего не попишешь… У меня даже есть памятная фотография с Путиным — до сих пор лежит в запасниках. На случай погрома — вместо иконы ее храню (смеется).
АХ, МИЛ СЕРДЕЧНЫЙ ДРУГ...
Б.Окуджаве

Ах, мил сердечный друг, не выразить словами,
Как нежится душа и радуется глаз,
Когда вы среди нас иль где-то рядом с нами,
Когда мы просто так вдруг думаем о вас.

Ах, мил сердечный друг! Намедни инженеры
Пустили через фильтр родимый воздух наш:
Оказывается, что в составе атмосферы
Где бывший кислород — там только голос ваш.

Там только голос ваш, негромкий и волшебный,
И хочется вздохнуть — и замирает дух,
И лишь вздыхаю я от полноты душевной:
«Ах, мил сердечный друг!.. Ах, мил сердечный друг!..».
— Если не ошибаюсь, от псевдонима Михайлов вас избавил именно Окуджава?
— Да. В 1985 году он в Литературной газете опубликовал обо мне очерк, который назывался «Запоздалый комплимент». После такого комплимента я понял, что мне уже нечего делать с этим псевдонимом.
— Сейчас поддерживаете отношения с кем-либо из бывших диссидентов?
— Ряды редеют с каждым годом, но некоторые, к счастью, еще живы, и мы иногда встречаемся.
— Когда-то с вами случилась неприятная история — был обыск КГБ, во время которого вы уничтожили листовку своей соратницы…
— Не уничтожил, а переложил с места на место в уже проверенный ящик. Это был 1969 год. Небольшая группа единомышленников собиралась достойно отметить девяностолетие Иосифа Виссарионовича. Этой годовщине была посвящена листовка и, конечно, там перечислялись все преступления действующего режима, которые вполне можно было сравнить со сталинскими преступлениями. Вот такая была листовочка, которую написала покойная Ира Каплун. Она погибла в автокатастрофе в восьмидесятом году. Близкие считали, что обстоятельства ее гибели более чем подозрительные. Я так не думаю — было ужасное столкновение на встречной полосе...
ПАМЯТИ ВЫСОЦКОГО
Мне есть, что спеть, представ перед Всевышним,
Мне есть, чем оправдаться перед ним...
                               В.Высоцкий.

Удалой, пропитой и прокуренный,
Потрясающий голос его...
Как гулял, щеголял, бедокурил он!
Но печалился больше всего.

Так печалился, вскрикивал, маялся,
Проклинал и прощенья просил,
Но ни разу он так не отчаялся,
Чтоб надеяться не было сил.

Обложили, флажков понавешали,
Вьют веревочку в плеть и в петлю.
Ах, кривые, нелегкие, лешие,
Все равно я куплет допою!

Мои кони то пляшут, то хмурятся, —
Все не так! Все не то!
И поет, аж, бывало, зажмурится,
Чтобы доверху,
Чтобы донельзя,
Чтобы до...

Эх, раз, еще бы раз,
Еще бы много-много раз...
Он поет перед Всевышним —
Ему, братцы, не до нас.
— Скажите, самодеятельная песня родилась как песня сопротивления?
— Нет. Это желание честно и открыто высказаться в условиях торжества официоза культуры и прочего. В этом смысле можно сказать, что это явление протестное. Но все-таки это глоток воздуха, появившийся во времена Хрущева. У нас появилось и новое кино, и новый театр, и журналы, и поэзия, и проза. Много чего произошло во времена хрущевской оттепели. И это были явления необратимые. Например, творчество Василия Аксенова, Булата Окуджавы, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко. Появились журналы «Юность», «Новый мир». И появились бардовские песни, позволяющие петь, о чем хочется. Вначале это были, как правило, туристические походные песенки, которые исполнялись вдали от городов. Потом тема резко и стремительно расширилась.
— Вам не кажется, что сегодня бардовская песня тихо умирает? 
— Ни секунды! Дело в том, что она не так пиарится, как все остальное. А это дело интимное, дело компании. Когда появляется какой-то свой бард в каком-то кругу, в институте или еще где-то, вокруг него образуется компания. Появляются новые авторы. Затем они объединяются на региональных фестивалях, в клубах. Судя по фестивалям, проходящим повсюду, бардовское явление не-обратимо.
— Но мэтров таких, как раньше, уже нет…
— Тогда это были первые шаги, первый глоток воздуха. Аналогично и в поэзии, и в прозе, и в актерском искусстве, и в режиссуре. Очень много громких имен «всплыли» именно тогда. Впоследствии они появлялись постоянно, но не с такой скоростью. Я недавно был на фестивале бардовской песни под Казанью. Масса новых имен, но они вам пока ни о чем не скажут.
— Вы когда-то хотели заняться прозой. Удалось?
— Да. Помогла болезнь. Очень сильно захворал, и на этом фоне вдруг стал заниматься прозой, которая превратилась в целую серию очерков, которые называются «Однажды Михайлов...». Я воспользовался своим бывшим псевдонимом, превратил его в главного рассказчика серии воспоминаний о славном дисси-дентском времени. И получилась книжечка. Каждый очерк начинается: «Однажды Михайлов вышел из дома…», «Однажды Михайлова вызвали в КГБ…» и так далее.
ПЕСНЯ ИЗ КИНОФИЛЬМА «ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО»
Приходит день, приходит час,
Приходит миг, приходит срок —
И рвется связь.
Кипит гранит, пылает лед,
И легкий пух сбивает с ног —
Что за напасть?
Вдруг зацветает трын-трава,
Вдруг соловьем поет сова,
И даже тоненькую нить
Не в состояньи разрубить
Стальной клинок!

Приходит срок — и вместе с ним
Приходят страх, озноб и жар,
Восторг и власть.
Азарт и нежность, гнев и боль —
В один костер, в один пожар —
Что за напасть?!
Из миража, из ничего,
Из сумасбродства моего —
Вдруг возникает чей-то лик
И обретает цвет и звук,
И плоть, и страсть!

Нелепо, смешно, безрассудно, безумно —
Волшебно!..
— Юлий Черсанович, как случилось, что вы получили второе, израильское гражданство?
— С этой страной меня многое связывает. В ней полно моих друзей. Они эмигрировали давно, думали, что навсегда, но потом, когда открылась дорога… Позже получилось так, что из-за тяжелой болезни провел там два года и получил израильское гражданство наряду с российским. В Израиле у меня есть небольшое жилье, уже обзавелся новыми друзьями. Есть маленькая работа — я член редколлегии русскоязычного издания «Иерусалимский журнал».
— В Одессе частый гость поэт Игорь Губерман, общаетесь с ним в Израиле?
— Еще как! Более того, у Губермана дома в течение многих лет встречаем Новый год. Он выступает в роли Деда Мороза, а я Снегурочки, что подтверждает фотодокумент (смеется).
— С переодеваниями?
— Конечно. Игорь где-то достал для меня рыжие косы, которые я смущенно перебираю руками. Он натягивает мне спереди два каких-то полушария вместо груди. Сам цепляет бороду и пытается басить, что при его фальцете непросто.
— А русская бардовская песня в Израиле есть?
— А как же! Там такой Миша Фельдман появился! Он занимает одну из первых строк в этом направлении. Это такая культура стиха, такой пронзительный юмор, не передать!
— Кроме песни, что еще греет вашу душу?
— Во-первых, общение с близкими людьми. Во-вторых, поскольку я работаю с театрами, то превратился в завзятого театрала и хожу не только на свои собственные пьесы... Еще люблю навещать места, где я когда-то жил.
— Сколько у вас приблизительно песен?
— Даже не знаю...  Огромное количество песен писалось к спектаклям. Могу сказать так: из моего обширного наследия… Нет! Лучше так: из моего обширного собрания в моем репертуаре, наверное, десятая часть. На вечерах же обычно исполняю пять-шесть десятков песен, которые люблю. Ну, около сотни. Значит, написал восемьсот, а может, около тысячи...
— Из досье «Юга»
ИЗ ДОСЬЕ «ЮГА»
Поэт, композитор, драматург, сценарист, бард Юлий Черсанович Ким родился 23 декабря 1936 года в Москве в семье переводчика. В 1938-м, после ареста родителей, покинул столицу на шестнадцать лет, которые провел в Калужской области и в Туркмении.
Окончил историко-филологический факультет Московского государственного педагогического института, пять лет (до 1963) работал по распределению на Камчатке, затем несколько лет в Москве, преподавал историю и обществоведение.
В 1965—1968 годах становится одним из активистов правозащитного движения. В 1966-м женился на Ирине Петровне Якир (1948—1999) — внучке репрессированного командарма И.Э.Якира. Отец Ирины известный правозащитник и диссидент Петр Якир был арестован в четырнадцать лет и вышел на свободу только в тридцать два года.
В 1968 году Ким расстался со школой по воле начальства, не простившего ему участия в правозащитном движении, а также таких песен, как «Адвокатский вальс», «Господа и дамы» и др.
С тех пор Ким ведет жизнь свободного художника. Начал профессионально заниматься сочинением песен и пьес для театра и кино. Будучи участником диссидентского движения, долгое время появлялся в титрах кинофильмов и афишах спектаклей под псевдонимом Ю.Михайлов, поскольку фамилия Ким звучала для начальства крамольно. При этом публиковаться он не мог даже под псевдонимом. В 1985 году от псевдонима отказался. Тогда же вышел первый диск с его песнями «Рыба-кит».
Сейчас дискография Юлия Кима насчитывает более двадцати наименований дисков, аудио- и видеокассет. Его произведения вошли во все антологии авторской песни, а также во многие поэтические антологии современной русской поэзии, в числе которых «Строфы века».
Член Союза кинематографистов СССР (1987), Союза писателей (1991), Пен-клуба (1997). Автор множества песен, трех десятков пьес и книг. Лауреат премии «Золотой Остап» (1998). Лауреат Российской Государственной премии имени Булата Окуджавы (2000).
— С 1998 года живет попеременно в Иерусалиме и Москве. Член редколлегии «Иерусалимского журнала». Участвовал в записи «Иерусалимского альбома» — первого диска из серии «Авторская песня в Израиле».
Лариса КОЗОВАЯ.