→ Архив номеров

Уважаемые коллеги, когда в «Юге» начали выходить первые материалы «Время собирать. По волнам нашей памяти», мне сразу подумалось, что от этих публикаций, как от брошенного в водоем камня, пойдут «круги по воде» — на вас обрушатся письма-воспоминания. И не ошиблась. Вот и мне захотелось кое-что вспомнить и кое о чем напомнить из той ушедшей, порой нелепой, но прекрасной живой жизни.
А живая жизнь в одесских дворах начиналась с самого раннего утра. Первыми приходили молочницы. Правда, чаще всего у них была своя клиентура, молоко они разносили по квартирам. Но бывали и «залетные» — они присоединяли свой голос к паяльщикам, стекольщикам, точильщикам, старьевщикам и прочим голосистым разносчикам услуг. В моем детско-подростковом возрасте в наш двор на Нежинской (тогда Франца Меринга) приходила регулярно женщина, продававшая липкую бумагу от мух (рулоны и листки размером с тетрадный). Она кричала: «Липки бума-а-а-га!!!». Ее голос и характерную интонацию помню по сей день…
Была и еще одна разносчица «сервиса». Но свои услуги она предлагала не во весь голос. Не реже одного раза в месяц она стучала в дверь (даже при наличии звонка) и тихо спрашивала: «Криса, миша есть?». Приходила ли она от санэпидемстанции травить мышей, или это была ее собственная инициатива, ее маленький бизнес, не знаю.
Одновременно с голосами со двора, летом доносившимися из открытого окна, мой сон нарушало настойчивое жужжание примуса (зимой примусами не пользовались, для приготовления пищи служила плита, топившаяся углем). Бабушка поднималась первой и «ставила чай». Позже к процессу варки обеда (холодильников не было, и обед готовили каждый день) разжигалась и керосинка, иначе «Грец», позже модернизированный в керогаз. И керосинка, и керогаз были, в отличие от примуса, снабжены фитилями, как керосиновые лампы. Керосин по фитилям поднимался вверх и горел. «Грец» изрядно коптил и вонял, керогаз вел себя деликатнее, он был усовершенствован. На одном из рисунков А.Настасюка в вашей газете («Юг» за 8 апреля) изображена именно  керосинка — «Грец», стоящий, кстати, на такой же плите, какую мы топили зимой для обогрева квартиры и приготовления пищи.
Примус же в корне отличался от этих двух приборов. У него был резервуар с насосом. При накачивании насоса керосин из резервуара поднимался к горелке, на которую для поджига наливали или клали сухой спирт (ярко-голубого цвета) и которую время от времени приходилось прочищать примусными иглами (тонкая игла, прикрепленная перпендикулярно к плоской пластинке-рукоятке). При горении примус громко жужжал, если жужжание становилось тише, это значило, что примус «надо подкачать». Бывали случаи, когда примусы взрывались. В этом отношении керосинка была намного безопаснее.
Я не помню слепого баяниста, о котором рассказывал Игорь Гринштейн («Юг» за 11 марта), но зато хорошо помню супружескую пару, которая работала в кинотеатре имени Уточкина. Тогда это был детский кинотеатр. За полчаса до начала сеанса к детям выходил аккордеонист в матросском бушлате и с ним маленькая пухленькая крашеная блондинка с высоко взбитыми надо лбом желтыми кудряшками, одетая в блестящее яркое платье. Он брал первые аккорды, а она, сделав шаг вперед, протягивала ладонями вверх руки, потом ладони взлетали, как будто она подбрасывала шарик, тем самым подавая нам знак, и начиналась песня. Пели мы «Варяга», «Сторожку», «Юного барабанщика»… Правда, не все в нашем репертуаре было столь идеологически выдержано. В него каким-то образом затесалась и такая песня: «Восемь лет мужа нет, а Марина родит сына», — запевала певица, и мы дружно подхватывали: «Чудеса, чудеса! Славный мальчик родился».
Инвалидов после войны было много, но мне запомнился один. Лишь лет пять назад я узнала, что он вовсе не был инвалидом войны. Но тем не менее был своего рода достопримечательностью и даже гордостью Одессы. Я о нем в свое время писала в газете «Юг». Речь о знаменитом Ване-чистильщике, который снялся в фильме Эйзенштейна «Броненосец «Потемкин». Кто видел фильм, помнит кадры бегства по Потемкинской лестнице и безногого инвалида,  прыгающего на руках с парапета на парапет.
В сороковые-пятидесятые годы на улицах Одессы было немало чистильщиков обуви. Они сидели на низеньких скамеечках перед высоким креслом с ящиком, в котором держали свой инвентарь: щетки, гуталин и бархотки (ударение делалось на второй слог) для наведения окончательного блеска на обувь.
Один из чистильщиков, например, сидел на Нежинской, как раз напротив нашего дома (между Льва Толстого и Петра Великого — Дворянской). Ваня-чистильщик сидел у входа в кинотеатр имени Горького (ныне «Жарю-парю»). Он был страстный болельщик и знаток футбола, и, как поговаривают, именно благодаря ему  на Соборке возник клуб футбольных фанатов. Фасад моей школы выходил на Соборную площадь. Так что если бы мне потребовалось почистить обувь, то в моем распоряжении было, по меньшей мере, два чистильщика. Но увы, ни валенки зимой, ни парусиновые тапочки летом чистке не подлежали.
А училась я в школе №58. Тогда она находилась в здании, где теперь сто двадцать первая школа. В 1945—1946 учебном году в этом здании размещались четыре школы. Четвертый этаж занимала школа имени Столярского (она там оставалась пока не отреставрировали ее довоенное здание на Сабанеевом мосту), третий занимала сто двадцать первая украинская школа. Два нижних этажа были отданы двум женским школам: нашей, пятьдесят восьмой, и школе номер три (ныне Мариинская гимназия). Занятия шли в три смены. В школе были только столы, стулья мы приносили с собой. Возвращались домой затемно и очень боялись «развалки» слева от школы (она примыкала к школьному двору), где в темный осенний день убили второклассницу, сняв с нее плохонькое пальтишко.
К концу года школа №3 въехала в свое здание, и занятия стали двухсменными. А вскоре завезли и парты.
Человека, которого называли «Мишка режет кабана», я помню очень хорошо. Он часто ходил по нашей Нежинской. Помню, что у него к головному убору были прикреплены бумажные розы, как у Попандопуло в фильме «Свадьба в Малиновке». Мы, девчонки двенадцати-тринадцати лет, его очень боялись. При встрече с нами он делал  неприличный жест, резко выбрасывая руку в нашу сторону. А вот рыночные торговки с «Нового базара» Мишку любили. В послевоенные годы в так называемом молочном корпусе в основном торговали повидлом, сливочным маслом убийственно морковного цвета (его и впрямь подкрашивали морковкой), с ячеистым рисунком на брусках, выдавленным, как поговаривали, подошвой галоши, и жирным домашним печеньем курабье. Считалось, что Мишка приносит торговле удачу. Когда он появлялся в корпусе, торговки начинали его наперебой звать: «Мишенька, иди ко мне, я тебе вкусненького дам». И Мишка обходил всех, проводя «на счастье» грязной пятерней по маслу.
О втором сумасшедшем, о котором упоминается в предыдущих воспоминаниях, профессорском сыне Жоре, я давно хочу рассказать. Возможно, то, что я расскажу, не знает почти никто из тех, кто его еще помнит. Но это требует отдельного рассказа. Могу только сказать, что этого несчастного и безобидного парня какие-то гады убили, раскроив ему голову, кажется, в парке Шевченко.
В одном из писем-откликов автор упоминает кирху. Году в сорок седьмом мы с моей подругой и соседкой Валей Балон (Валентина Балон-Рымашевская, одна из самых известных педагогов в мире по классу виолончели) ходили в кирху, в которой тогда шла, насколько я помню,  баптистская служба. Я запомнила красивую резную кафедру сбоку от расположенных в ряд скамей. Много позже в кирхе был спортзал института связи, потом общежитие того же института, потом она окончательно разрушилась. А когда ее восстановили и даже, кажется, завезли орган, в ночь на 9 мая 1976 года кирху подожгли с четырех сторон. Пожар был такой сильный, что в квартире родителей на Нежинской даже в комнатах, выходивших на противоположную от кирхи сторону, было светло, как днем.
Валя Балон… И тут же вспомнилось, как мы с ней, большие поклонницы оперы, поздно возвращались домой, и ворота уже были закрыты. А у нас не было так называемого «дворницкого» рубля (в конце сороковых — начале пятидесятых годов, то есть до хрущевской реформы, такса была рубль). Хорошо, что наши чугунной ковки ворота имели вверху что-то вроде фрамуги, одна половина которой была выломана. Сейчас смешно и не верится, но мы сумели не только взобраться наверх по решетке ворот, но и спуститься с внутренней стороны, не сломав себе шеи. А протиснуть в отверстие фрамуги наши тощие тела труда не составило…
Однако опера оперой, но я, как и все девчонки моего возраста, любила выходить на вечернюю прогулку «в город». Выйти «в город» — понятие чисто одесское. Например, в Ленинграде его не понимают: «А так где ты живешь? В деревне?».
Гуляли обычно по Дерибасовской — от Соборки доходили до Дюка. Идти по Дерибасовской полагалось по правой (нечетной) стороне. Эта сторона считалась престижной и называлась «Пижон-стрит», в отличие от противоположной, носившей название «Гапкин-штрассе». Если родители подкидывали на прогулку копеек пятьдесят, можно было свернуть через Колодезный переулок на Греческую площадь. По периметру Греческой площади (тогда площадь Мартыновского) располагались крошечные кафе-мороженое. А посреди площади, там, где потом была троллейбусная станция, находился общественный туалет.
Модным анекдотом был ответ на вопрос: чем Греческая площадь отличается от эскимо? Ответ гласил: «На Греческой площади вокруг мороженое, а посредине г…, а в эскимо мороженое посредине, а г… вокруг».
В десятом классе нам было не до мороженого, мы шли прямо к Дюку, возле которого в дни выпускных экзаменов можно было узнать «абсолютно точно» темы экзаменационных сочинений. У Дюка одуревшие от подготовки к экзаменам школьники могли расслабиться и вволю нахохотаться, поскольку одесские острословы изощрялись, как могли, выдавая за подлинные такие формулировки тем сочинений: «Белинский о Маяковском», «Перекрестная характеристика коня «Медного всадника» и Карагеза из «Беллы» Лермонтова», «Председатель гороно Жариков как лишний человек нашего времени», «Сколько метров красной нити проходит через роман Фурманова «Чапаев», «Как залпы «Авроры» разбудили Герцена и Огарева» и так далее.
А Дюк с невозмутимостью патриция слушал всю эту веселую белиберду, но тайну завтрашнего сочинения так ни разу и не открыл…
Елена КОЛТУНОВА.
Фото Олега РОГОЗЯНСКОГО
и из семейного альбома
Елены КОЛТУНОВОЙ.
 

Мишка-дурачок
Уважаемая Ольга Кологрёва! Будучи постоянным читателем газеты «Юг», я с большим интересом слежу за публикациями «Время собирать. По волнам нашей памяти».
В ранее опубликованных материалах-воспоминаниях упоминался человек, которого одесситы называли «Мишка режет кабана». В 2008 году в серии книг, изданных по решению Одесского горсовета на бюджетные средства, была и книга Леонида Диордицы. Один из рассказов назывался «Мишка-дурачок».
Посылаю вам два рассказа из этой книги. Если вы как-то используете их, то это будет дань памяти хорошему человеку. Леонид Михайлович покинул наш мир в феврале этого года.
Нила КЛИМЕНКО, секретарь Одесского городского общества инвалидов.
 

В конце сороковых — начале пятидесятых годов по базарам и улицам Одессы бродил городской дурачок по прозвищу «Мишка режет кабана». Мишка был небольшого роста, лет тридцати, щуплый, с жидкими пегими волосами, которые прикрывала полувоенная засаленная фуражка. К ее околышу была пришпилена бумажная красная роза. С собой он всегда носил балалайку, под аккомпанемент которой напевал песенки, простые и наивные, а иногда достаточно злые. Однако власти ему все прощали — дурачок ведь, что с него взять.
Свои песенки Мишка пел, кружась на одной ноге то в одну, то в другую сторону. Чаще всего Мишку видели на «Новом базаре» или на «Привозе». Собравшаяся толпа обычно просила спеть «Гоп со смыком», «Гей, мои гречаники», «Мишка режет кабана» и другие. Свои выступления он обыкновенно начинал со своей любимой:
Мишка режет кабана —
Мишка задается.
Мишка песенки поет —
И всегда смеется…
Это один из куплетов. Песенка была длинная, но за давностью лет мною забылась. Подавали Мишке за его выступления не слишком щедро: мелочь и кое-что из продуктов. Люди в то время были бедные и еще не отошли полностью от голодовок 1946—1947 годов.
За Мишкой по улицам постоянно ходила толпа мальчишек, которые кривлялись и дразнили его. Когда они его чересчур донимали, Мишка злился и начинал ругаться. А то со злости хватал первый попавшийся под руку камень и швырял его в толпу. Бывало, что и в погоню пускался за ними, но мальчишки были начеку. Знали, что им несдобровать, если попадутся.
Однажды Мишка шел куда-то по Старопортофранковской улице. Видимо, после своих выступлений на «Новом базаре». На левом плече у него висела полотняная торба с дарами, а в правой руке он держал балалайку. За ним, как всегда, следовала толпа мальчишек разного возраста и с разных улиц.
С Каретного переулка нас было трое: Ласик Глузберг, Гришка Мазарати и я. Гришка был самым маленьким из нас. В дразнилке мы не участвовали, просто шли в толпе, слушали и наблюдали за происходящим.
В какой-то момент один из мальчишек сказал что-то очень обидное в адрес Мишки. Это переполнило чашу его терпения. Он быстро нагнулся, схватил камень, швырнул его яростно в толпу, но промахнулся. Мальчишки, почуяв недоброе, стали быстро разбегаться. Только Гришка Мазарати с перепугу замешкался, и Мишка начал его быстро догонять. Вдобавок на свою беду Гришка споткнулся, упал и от страха быть побитым заревел. Подбежавший Мишка нагнулся, схватил его за ухо и крикнул:
— Вставай!
Тот подчинился, но еще пуще заревел. Мы стояли поодаль и, затаив дыхание, со страхом ожидали жестокой расправы. Однако дальнейший ход событий немало нас удивил. Мишка снова прикрикнул на нашего друга:
— Не реви!
Мальчик перестал плакать и только всхлипывал. Мишка полез в свою торбу, достал оттуда большое красное яблоко и дал его Гришке. Затем вполголоса что-то сказал ему и быстро пошел в противоположную сторону, даже не взглянув на нас.
Мы с Ласиком подошли к другу и спросили, что ему Мишка сказал. Он передал нам его слова: «Малыш, мне ведь тоже хочется есть. И я зарабатываю на еду, как могу. Передай ребятам, чтобы не ходили за мной!».
Мы были поражены: разумные действия и речь Мишки никак не соответствовали его образу дурачка.
В начале пятидесятых годов «Мишка режет кабана» куда-то бесследно исчез. До сих пор для меня остается загадкой: был ли Мишка шизофреником с временными просветлениями ума или просто талантливым артистом.
Леонид ДИОРДИЦА.